Перейти к содержимому

Они ни в чем не сходились друг с другом и от этого их спор

Они ни в чем не сходились друг с другом и от этого их спор

Город был залит праздничными огнями. Во всех окнах играло пламя светильников, и отовсюду, сливаясь в нестройный хор, звучали славословия. Изредка заглядывая в окна, выходящие на улицу, всадник мог видеть людей за праздничным столом, на котором лежало мясо козленка, стояли чаши с вином меж блюд с горькими травами. Насвистывая какую-то тихую песенку, всадник неспешной рысью пробирался по пустынным улицам Нижнего Города, направляясь к Антониевой башне, изредка поглядывая на нигде не виданные в мире пятисвечия, пылающие над храмом, или на луну, которая висела еще выше пятисвечий.

Дворец Ирода Великого не принимал никакого участия в торжестве пасхальной ночи. В подсобных покоях дворца, обращенных на юг, где разместились офицеры римской когорты и легат легиона, светились огни, там чувствовалось какое-то движение и жизнь, передняя же часть, парадная, где был единственный и невольный жилец дворца - прокуратор, - вся она, со своими колоннадами и золотыми статуями, как будто ослепла под ярчайшей луной. Тут, внутри дворца, господствовали мрак и тишина. И внутрь прокуратор, как и говорил Афранию, уйти не пожелал. Он велел постель приготовить на балконе, там же, где обедал, а утром вел допрос. Прокуратор лег на приготовленное ложе, но сон не пожелал прийти к нему. Оголенная луна висела высоко в чистом небе, и прокуратор не сводил с нее глаз в течение нескольких часов.

Примерно в полночь сон наконец сжалился над игемоном. Судорожно зевнув, прокуратор расстегнул и сбросил плащ, снял опоясывающий рубаху ремень с широким стальным ножом в ножнах, положил его в кресло у ложа, снял сандалии и вытянулся. Банга тотчас поднялся к нему на постель и лег рядом, голова к голове, и прокуратор, положив собаке руку на шею, закрыл наконец глаза. Только тогда заснул и пес.

Ложе было в полутьме, закрываемое от луны колонной, но от ступеней крыльца тянулась к постели лунная лента. И лишь только прокуратор потерял связь с тем, что было вокруг него в действительности, он немедленно тронулся по светящейся дороге и пошел по ней вверх прямо к луне. Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и важном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в чем не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением - ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было! Вот в чем прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны.

Свободного времени было столько, сколько надобно, а гроза будет только к вечеру, и трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. Так говорил Иешуа Га-Ноцри. Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок.

Вот, например, не струсил же теперешний прокуратор Иудеи, а бывший трибун в легионе, тогда, в долине Дев, когда яростные германцы чуть не загрызли Крысобоя-великана. Но, помилуйте меня, философ! Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи?

- Да, да, - стонал и всхлипывал во сне Пилат.

Разумеется, погубит. Утром бы еще не погубил, а теперь, ночью, взвесив все, согласен погубить. Он пойдет на все, чтобы спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!

- Мы теперь будем всегда вместе, - говорил ему во сне оборванный философ-бродяга, неизвестно каким образом вставший на дороге всадника с золотым копьем. - Раз один - то, значит, тут же и другой! Помянут меня, - сейчас же помянут и тебя! Меня - подкидыша, сына неизвестных родителей, и тебя - сына короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы.

- Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочета, - просил во сне Пилат. И, заручившись во сне кивком идущего рядом с ним нищего из Эн-Сарида, жестокий прокуратор Иудеи от радости плакал и смеялся во сне.

Все это было хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона. Банга зарычал на луну, и скользкая, как бы укатанная маслом, голубая дорога перед прокуратором провалилась. Он открыл глаза, и первое, что вспомнил, это что казнь была. Первое, что сделал прокуратор, это привычным жестом вцепился в ошейник Банги, потом больными глазами стал искать луну и увидел, что она немного отошла в сторону и посеребрилась. Ее свет перебивал неприятный, беспокойный свет, играющий на балконе перед самыми глазами. В руках у кентуриона Крысобоя пылал и коптил факел. Держащий его со страхом и злобой косился на опасного зверя, приготовившегося к прыжку.

- Не трогать, Банга, - сказал прокуратор больным голосом и кашлянул. Заслонясь от пламени рукою, он продолжал: - И ночью, и при луне мне нет покоя. О, боги! У вас тоже плохая должность, Марк. Солдат вы калечите.

В величайшем изумлении Марк глядел на прокуратора, и тот опомнился. Чтобы загладить напрасные слова, произнесенные со сна, прокуратор сказал:

- Не обижайтесь, кентурион, мое положение, повторяю, еще хуже. Что вам надо?

- К вам начальник тайной стражи, - спокойно сообщил Марк.

- Зовите, зовите, - прочищая горло кашлем, приказал прокуратор и стал босыми ногами нашаривать сандалии. Пламя заиграло на колоннах, застучали калиги кентуриона по мозаике. Кентурион вышел в сад.

- И при луне мне нет покоя, - скрипнув зубами, сам себе сказал прокуратор.

На балконе вместо кентуриона появился человек в капюшоне.

- Банга, не трогать, - тихо сказал прокуратор и сдавил затылок пса.

Прежде чем начать говорить, Афраний, по своему обыкновению, огляделся и ушел в тень и, убедившись, что, кроме Банги, лишних на балконе нет, тихо сказал:

- Прошу отдать меня под суд, прокуратор. Вы оказались правы. Я не сумел уберечь Иуду из Кириафа, его зарезали. Прошу суд и отставку.

Афранию показалось, что на него глядят четыре глаза - собачьи и волчьи.

Афраний вынул из-под хламиды заскорузлый от крови кошель, запечатанный двумя печатями.

- Вот этот мешок с деньгами подбросили убийцы в дом первосвященника. Кровь на этом мешке - кровь Иуды из Кириафа.

- Сколько там, интересно? - спросил Пилат, наклоняясь к мешку.

Прокуратор усмехнулся и сказал:

- Этого я не знаю, - со спокойным достоинством ответил человек, никогда не расстававшийся со своим капюшоном, - сегодня утром начнем розыск.

Прокуратор вздрогнул, оставил ремень сандалии, который никак не застегивался.

- Но вы наверное знаете, что он убит?

На это прокуратор получил сухой ответ:

- Я, прокуратор, пятнадцать лет на работе в Иудее. Я начал службу при Валерии Грате. Мне не обязательно видеть труп для того, чтобы сказать, что человек убит, и вот я вам докладываю, что тот, кого именовали Иуда

Они ни в чем не сходились друг с другом и от этого их спор

(1)Внутри дворца господствовали мрак и тишина. (2)И внутрь прокуратор, как и говорил Афранию, уйти не пожелал. (3)Он велел постель приготовить на балконе, там же, где обедал, а утром вел допрос. (4)Прокуратор лег на приготовленное ложе, но сон не пожелал прийти к нему. (5)Оголенная луна висела высоко в чистом небе, и прокуратор не сводил с нее глаз в течение нескольких часов.

(6)Примерно в полночь сон наконец сжалился над игемоном. (7)Судорожно зевнув, прокуратор расстегнул и сбросил плащ, снял опоясывающий рубаху ремень с широким стальным ножом в ножнах, положил его в кресло у ложа, снял сандалии и вытянулся. (8)Банга поднялся к нему на постель и лег рядом, голова к голове, и прокуратор, положив собаке руку на шею, закрыл наконец глаза. (9)Только тогда заснул и пес.

(10)Ложе было в полутьме, закрываемое от луны колонной, но от ступеней крыльца тянулась к постели лунная лента. (11)И лишь только прокуратор потерял связь с тем, что было вокруг него в действительности, он немедленно тронулся по светящейся дороге и пошел по ней вверх прямо к луне. (12)Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. (13)Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ. (14)Они спорили о чем-то очень сложном и важном, причем ни один из них не мог победить другого. (15)Они ни в чем не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. (16)Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением - ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. (17)И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. (18)Казни не было! (19)Не было! (20)Вот в чем прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны. (21)Свободного времени было столько, сколько надобно, а гроза будет только к вечеру, и трусость, несомненно, один из самых страшных пороков.(22)Так говорил Иешуа Га-Ноцри. (23)Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок.

(24)Вот, например, не струсил же теперешний прокуратор Иудеи, а бывший трибун в легионе, тогда, в долине дев, когда яростные германцы чуть не загрызли Крысобоя-великана. (25)Но, помилуйте меня, философ! (26)Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи?

(27) - Да, да, - стонал и всхлипывал во сне Пилат.

(28)Разумеется, погубит. (29)Утром бы еще не погубил, а теперь, ночью, взвесив все, согласен погубить. (З0)Он пойдет на все, чтобы спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!

(31)- Мы теперь будем всегда вместе, - говорил ему во сне оборванный философ- бродяга, неизвестно каким образом вставший на дороге всадника с золотым копьем.

(32)- Раз один - то, значит, тут же и другой! (ЗЗ)Помянут меня, - сейчас же помянут и тебя! (34)Меня - подкидыша, сына неизвестных родителей, и тебя - сына короля- звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы.

(35)- Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочета, - просил во сне Пилат.

(36)И, заручившись во сне кивком идущего рядом с ним нищего из Эн-Сарида, жестокий прокуратор Иудеи от радости плакал и смеялся во сне.

(37)Все это было хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона. (38)Банга зарычал на луну, и скользкая, как бы укатанная маслом, голубая дорога перед прокуратором провалилась. (39)Он открыл глаза, и первое, что вспомнил, - это что казнь была. (40)Первое, что сделал прокуратор, - это привычным жестом вцепился в ошейник Банги, потом больными глазами стал искать луну и увидел, что она немного отошла в сторону и посеребрилась.

(По М.А. Булгакову.)

Михаил Афанасьевич Булгаков (1891-1940) - русский писатель и драматург. Автор романов, повестей, сборников рассказов, фельетонов и около двух десятков пьес.

«Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков»

(«Мастер и Маргарита»)

Почему люди проявляют трусость? К чему она может привести? На мой взгляд, именно эти вопросы задает М.Булгаков в предложенном для анализа тексте.

Поднимаемые автором вопросы не утратили своей остроты и злободневности и в ХХI веке. Данный фрагмент текста взят из романа М.А.Булгакова « Мастер и Маргарита». Здесь описывается внутреннее состояние прокуратора Понтия Пилата после казни Иешуа Га-Ноцри. Герой мучается, ему постоянно снятся сны, где он вместе с «бродячим философом» идет и спорит о чем-то. Для Понтия Пилата каждый сон – ужасные мучения, поскольку он понимает свою ошибку. Герой подсознательно винит себя за смерть Иешуа : « И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить». Этот пример показывает нам насколько трусость может влиять на человека . Она порой вынуждает его на совершение абсолютно глупых, необдуманных действий. Понтий Пилат боялся « погубить карьеру» из-за преступника, выступившего против кесаря.Для него важно было сохранить свою значимость в обществе, и именно страх потерять свой статус вынуждает его отправить Иешуа на смерть. Читая это, мы понимаем, что расплата за трусость может стать для человека самым настоящим мучением. Терзания Понтия Пилата продолжались еще «двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то».

Позиция автора очевидна : он твердо убежден в том, что страх человека может стать для него настоящей пыткой. Однажды, проявив трусость, можно потом жалеть всю жизнь. Это страшное качество съедает человека изнутри, приводит к неразумным поступкам.

Я полностью согласна с мнением автора. Действительно, наша боязнь оступиться или что-то потерять делает нас беспомощными. Это может привести к нравственному оскудению человека

Вы видите только 30% текста.
Подпишитесь, чтобы читать целиком 5000+ сочинений сразу по всем предметам

Доступ будет предоставлен бессрочно.

  • 1 из 1 К1 Формулировка проблем исходного текста
  • 3 из 3 К2 Комментарий к сформулированной проблеме исходного текста
  • 1 из 1 К3 Отражение позиции автора исходного текста
  • 3 из 3 К4 Аргументация экзаменуемым собственного мнения по проблеме
  • 0 из 2 К5 Смысловая цельность, речевая связность и последовательность изложения
  • 1 из 2 К6 Точность и выразительность речи
  • 3 из 3 К7 Соблюдение орфографических норм
  • 2 из 3 К8 Соблюдение пунктуационных норм
  • 2 из 2 К9 Соблюдение языковых норм
  • 1 из 2 К10 Соблюдение речевых норм
  • 1 из 1 К11 Соблюдение этических норм
  • 1 из 1 К12 Соблюдение фактологической точности в фоновом материале
  • ИТОГО: 19 из 24

Антонина Дмитриевна Степанова

В це­лом со­чи­не­ние со­от­вет­ству­ет всем тре­бо­ва­ни­ям, предъ­яв­ля­е­мым к эк­за­ме­на­ци­он­ной ра­бо­те по рус­ско­му язы­ку. Пер­вая часть со­чи­не­ния на­пи­са­на хо­ро­шим язы­ком, но есть ощу­ще­ние, что ав­тор поль­зо­вал­ся кон­спек­та­ми по ли­те­ра­ту­ре. Ар­гу­мен­ты соб­ствен­но­го мне­ния по про­бле­ме (осо­бен­но вто­рой) су­ще­ствен­но от­ли­ча­ют­ся от преды­ду­ще­го по­вест­во­ва­ния в плане ре­чи и ло­ги­че­ском её оформ­ле­нии.

АФОРИЗМЫ ЦИТАТЫ ВЫСКАЗЫВАНИЯ ИЗРЕЧЕНИЯ

Навигация по сайту

Цитаты Изречения Высказывания из романа «Мастер и Маргаритa»


Цитаты кота Бегемота

Не шалю, никого не трогаю, починяю примус. И еще считаю долгом предупредить, что кот - древнее и неприкосновенное животное.

Вызываю на дуэль!

Я совершенно не понимаю причин такого резкого обращения со мной.

Все кончено. Отойдите от меня на секунду, дайте мне попрощаться с землей. О мой друг Азазелло! Где ты? Ты не пришел ко мне на помощь в момент неравного боя. Ты покинул бедного Бегемота, променяв его на стакан — правда, очень хорошего! —коньяку! Ну что же, пусть моя смерть ляжет на твою совесть, а я завещаю тебе мой браунинг. Единственно, что может спасти смертельно раненного кота, — это глоток бензина.

Маэстро! Урежьте марш!

Прохор Петрович: Да что ж это такое? Вывести его вон, черти б меня взяли!
Бегемот: Черти чтоб взяли? А что ж, это можно!

Каким отделением выдан документ. Четыреста двенадцатым, ну да, конечно! Мне это отделение известно! Там кому попало выдают паспорта!

Ваше присутствие на похоронах отменяется.

Слушаю, мессир, - если вы находите, что нет размаха, и я немедленно начну придерживаться того же мнения.

Я не могу стрелять, когда под руку говорят!

Протестую, это не позор!

У меня скорее лапы отсохнут, чем я прикоснусь к чужому.

Сим удостоверяю, что предъявитель сего Николай Иванович провел упомянутую ночь на балу у сатаны, будучи привлечен туда в качестве перевозочного средства. поставь, Гелла, скобку! В скобке пиши "боров". Подпись — Бегемот.

Чисел не ставим, с числом бумага станет недействительной.

Теперь главная линия этого опуса ясна мне насквозь!

А я действительно похож на галлюцинацию. Обратите внимание на мой профиль в лунном свете.

Хорошо, хорошо, готов молчать. Я буду молчаливой галлюцинацией.

Помилуйте… разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

Да, сдаюсь, - но сдаюсь исключительно потому, что не могу играть в атмосфере травли со стороны завистников!

Домработницы всё знают — это ошибка думать, что они слепые.

Я ещё кофе не пил, как же это я уйду? Неужели, мессир, в праздничную ночь гостей за столом разделяют на два сорта? Одни — первой, а другие, как выражался этот гнусный скупердяй-буфетчик, второй свежести?

Приятно слышать, что вы так вежливо обращаетесь с котом. Котам обычно почему-то говорят «ты», хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта.

Я побежал в кладовку, спас сёмгу. Я побежал в кухню, спас халат.

Цитаты Азазелло

Ведь ваша подруга называет вас мастером, ведь вы мыслите, как же вы можете быть мертвы? Разве для того, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в подвале, имея на себе рубашку и больничные кальсоны?

Убить упрямую тварь.

Хамить не надо по телефону. Лгать не надо по телефону. Понятно?

Трудный народ эти женщины! Зачем, например, меня послали по этому делу? Пусть бы ездил Бегемот, он обаятельный.

Цитаты Коровьева, Фагота

Нет документа, нет и человека.

Да, но! Но, говорю я и повторяю это — но! Если на эти нежные тепличные растения не нападет какой-нибудь микроорганизм, не подточит их в корне, если они не загниют! А это бывает с ананасами! Ой-ой-ой, как бывает!

Граждане! Что же это делается? Ась? Позвольте вас об этом спросить! Бедный человек целый день починяет примуса; он проголодался. а откуда же ему взять валюту? Откуда? Задаю я вам вопрос! Он истомлен голодом и жаждой. Ему жарко. Ну, взял на пробу горемыка мандарин. И вся-то цена этому мандарину три копейки. И вот они уж свистят, как соловьи весной в лесу, тревожат милицию, отрывают ее от дела.

Вовсе не удостоверением определяется писатель, а тем, что он пишет! Почем вы знаете, какие замыслы роятся в моей голове? Или в этой голове?

Коровьев: Прелесть моя.
Софья Павловна: Я не прелесть.
Коровьев: О, как это жалко. Ну что ж, если вам не угодно быть прелестью, что было бы весьма приятно, можете не быть ею.

Маркиза. отравила отца, двух братьев и двух сестер из-за наследства! Королева в восхищении!

Цитаты Иешуа Га-Ноцри

Правду говорить легко и приятно.

Всякая власть является насилием над людьми. Настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

…он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость.

Цитаты Пилата

О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!

Что такое истина?

Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда, - все они добрые люди?

Тесно мне! Тесно мне!

— Боги, боги. Какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи: ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было? — Ну, конечно, не было. Это тебе померещилось. — И ты можешь поклясться в этом? — Клянусь. — Больше мне ничего не нужно!
— разговор Понтия Пилата с Иешуа Га-Ноцри во время их вечного путешествия по лунной дороге, во сне Ивана Николаевича Понырева

И при луне мне нет покоя

О боги, боги мои, яду мне, яду.

Цитаты Воланда

Но, отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!

Рукописи не горят.

Люди, как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…

Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.

Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится.

Что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!

Я — историк. Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история!

Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!

Что-то, воля ваша, недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих.

Читайте так же:  Требования к работе с родителями по фгос в доу

Вы когда умрете?

Праздничную полночь иногда приятно и задержать.

Интереснее всего в этом вранье то, что оно — вранье от первого до последнего слова.

…никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!

Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как выглядела бы земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп.

Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.

Зачем же гнаться по следам того, что уже окончено.

Оставим их вдвоем. Не будем им мешать. И, может быть, до чего-нибудь они договорятся.

Как же, как же, - отозвался Воланд, - я имел удовольствие встретиться с этим молодым человеком на Патриарших прудах. Он едва самого меня не свел с ума, доказывая мне, что меня нету!

Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн! Помилуйте, да разве это можно делать!

Цитаты Маргариты

Я тебе сказку расскажу. Была на свете одна тетя. И у нее не было детей и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва долго плакала, а потом стала злая.

Мастер: Нет, это черт знает что такое, черт, черт, черт!

Маргарита: Ты сейчас невольно сказал правду. Черт знает, что такое.

Если ты, сволочь, еще раз позволишь себе впутаться в разговор.

А вот интересно, если вас придут арестовывать?

Цитаты Мастера

Впрочем, вы. вы меня опять-таки извините, ведь, я не ошибаюсь, вы человек невежественный?

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!

Меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал.

- Вы были женаты? - Ну да, вот же я и щёлкаю. На этой.. Вареньке, Манечке. нет, Вареньке. еще платье полосатое.

Цитаты Автора

Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича -- изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, - но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж.

Кто сказал, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!

Никогда не разговаривайте с неизвестными

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и важном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в чем не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Само собою разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением — ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. Казни не было! Не было! Вот в чем прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны.

Афранию показалось, что на него глядят четыре глаза - собачьи и волчьи.

Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.

Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым. Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не тревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.

Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший.

Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды. Пропал Ершалаим - великий город, как будто не существовал на свете.

Но оказались в спальне вещи и похуже: на ювелиршином пуфе в развязной позе развалился некто третий, именно - жутких размеров черный кот со стопкой водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб, в другой.

Возникает вопрос, уж не в милицию ли спешил Максимилиан Андреевич жаловаться на разбойников, учинивших над ним дикое насилие среди бела дня? Нет, ни в коем случае, это можно сказать уверенно. Войти в милицию и сказать, что вот, мол, сейчас кот в очках читал мой паспорт, а потом человек в трико, с ножом. нет, граждане, Максимилиан Андреевич был действительно умным человеком!

Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою провел по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил.

Запись на стене

#литература_теория_егэ #Проза_егэ #Булгаков_егэ
Вспомним легендарный роман М.А.Булгакова "Мастер и Маргарита".
ЦИТАТЫ:
АВТОР:
Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича -— изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, — но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж.

Кто сказал, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!

Никогда не разговаривайте с неизвестными.

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.

Он шёл в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и важном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в чем не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Само собою разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением — ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. Казни не было! Не было! Вот в чем прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны.

Этот герой ушёл в бездну, ушёл безвозвратно, прощённый в ночь на воскресенье сын короля-звездочёта, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.

Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым. Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не тревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат.

Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал Ершалаим — великий город, как будто не существовал на свете.

Тот, кто ещё недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи.

Никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет все, что накопилось у нее внутри, и не смолкнет сама.

МАСТЕР:
Впрочем, вы. вы меня опять-таки извините, ведь, я не ошибаюсь, вы человек невежественный?

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!

Меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал.

— Вы были женаты? — Ну да, вот же я и щёлкаю… На этой. Вареньке, Манечке… нет, Вареньке… ещё платье полосатое…

МАРГАРИТА:
Я тебе сказку расскажу. Была на свете одна тетя. И у неё не было детей и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва долго плакала, а потом стала злая.

«Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня. Мне пора. Прощай. Маргарита».

С желтыми цветами я вышла, чтоб ты наконец нашёл меня.

ВОЛАНД:
Рукописи не горят.

Люди, как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…

Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.

Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится.

Свежесть бывает только одна — первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая!

Праздничную полночь иногда приятно и задержать.

…никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!

Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.

Зачем же гнаться по следам того, что уже окончено.

Как же, как же, — отозвался Воланд, — я имел удовольствие встретиться с этим молодым человеком на Патриарших прудах. Он едва самого меня не свел с ума, доказывая мне, что меня нету!

Какой смысл умирать под стоны и хрип безнадежных больных. Не лучше ли устроить пир на эти двадцать семь тысяч и, приняв яд, переселиться в другой мир под звуки струн, окруженным хмельными красавицами и лихими друзьями?

Имейте в виду, что Иисус существовал.

ПОНТИЙ ПИЛАТ:
Что такое истина?

Тесно мне! Тесно мне!

— Боги, боги. Какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи: ведь её не было! Молю тебя, скажи, не было? — Ну, конечно, не было. Это тебе померещилось. — И ты можешь поклясться в этом? — Клянусь. — Больше мне ничего не нужно!

И при луне мне нет покоя

О боги, боги мои, яду мне, яду.

ИЕШУА ГА-НОЦРИ:
Правду говорить легко и приятно.

Твоя жизнь скудна, игемон.

Всякая власть является насилием над людьми. Настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.

…он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость. — Афраний об Иешуа

Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые.

Онтологические прогулки

«Мастер и Маргарита» – ноосфера Булгакова (2)

Итак, гностическая особенность русской формации демонологии, принципиально отличающая её от аналогичной постановке на европейской сцене, состоит в беспрецедентно широком кругозоре русского Демона, где он выходит за пределы заштатного глашатая зла, нечистой силы и греха. Русский Демон-воитель обуян стремлением созидать не только благо для человека, но и бороться со злом, то есть бороться с самим собой.

Такова пушкинско-лермонтовско-врублёвско-шаляпинская традиция русской формации демонологии.

Помимо всех прочих резонов, одно только знание этой русской традиции необходимо заставляет видеть в творении русского писателя М.А.Булгакова проявления и признаки данной традиции, поскольку генетико-идеологическая связь Булгакова с классическими русскими основами культуры аксиоматична и не подлежит какому-либо сомнению. Именно в таком контексте раскрывается глубинный смысл эпиграфа к «Мастеру и Маргарите»: «…так кто ж ты, наконец? – Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Если в поэме И.В.Гёте эти слова несут на себе нагрузку словесной поэтической фразы, то у Булгакова она приобретает силу динамического принципа. Действие этого принципа показано в романе повсеместно и налицо, но ясное объяснение этого в аналитической литературе отсутствует, - и ни один аналитик не дал ответа на вопрос, содержащийся в эпиграфе.

Эту важную проблему А.Зеркалов топит в словопрениях по поводу «человечности членов воландовой команды» и общих рассуждениях об «искоренении человеческой скверны»: «Человечность всегда трогательна, и она, собственно, есть единственный настоящий предмет описания для литератора. В пандемониуме «Мастера» более всех человечны, конечно же, Коровьев и Бегемот, и все их совместные трюки окрашены вполне земным негодованием. Они самостоятельно, под снисходительным взором мессира, ведут свою безнадежную войну, искореняя человеческую скверну там, где она им встречается, — в Варьете, у «Грибоедова», в Торгсине. Здесь они вроде даже не служат своему господину — о поджоге «Грибоедова» Воланд не знает, — это их война. Так и хочется сказать: с ветряными мельницами воюют длинный тощий рыцарь и его коротышка-спутник, толстяк. Сражаются против зла, на вечном пути, как Дон-Кихот и Санчо Панса». Понятно, что в этих аллюзиях с испанскими идальго нет и намёка на русскую традицию. И даже рядовой аналитик Л.Романчук, чьё понимание булгаковской драматургии ограничивается выводом, «…что нет на деле, ни даже в мысли, ни Байроновского, ни Лермонтовского, ни Врублёвского Диавола– величественного и царственного, а есть жалкая «обезьяна Бога», отмечает, естественно, только в форме констатации: «Один из ярких парадоксов романа как раз и заключается в том, что, изрядно набедокурив в Москве, шайка Воланда в то же время возвращала к жизни порядочность, честность и жестоко наказывала зло и неправду, служа как бы тем самым утверждению тысячелетних нравственных заповедей. Воланд разрушает рутину и несет наказание пошлякам и приспособленцам».Как видим, примитивная постановка вопроса не помешала глубокому проникновению в суть булгаковской стихии, и даже способствовала появлению истины: «Это первый дьявол в мировой литературе, наказывающий за несоблюдение заповедей Христа» (Л.Романчук: «Демонизм в западноевропейской культуре», 2009г.)

Действия команды Воланда в романе «Мастер и Маргарита» осуществляют основную сюжетную линию, которая выделяется, не только композиционно, но и особым описательным средством. Язвительный сарказм, тончайший юмор и захватывающая фантазия, составляют тот уникальный стиль в русской литературе, для которого нет названия жанра, но в основе которого лежит замечательная чисто русская фельетонно-сатирическая традиция, рождённая легендарным «Сатириконом» и увенчанная бессмертными именами А.Т.Аверченко, М.М.Зощенко, Н.Р.Эрдмана, М.Д.Вольпина, И.Ильфа и Е.Петрова. (Я не могуудержаться от соблазна проиллюстрировать, по моему мнению, самое высокое «до» русской сатиры: «Разве мы делаем что-нибудь против революции? С первого дня революции мы ничего не делаем. Мы только ходим друг к другу в гости и говорим, что нам трудно жить. Потому что нам легче жить, если мы говорим, что нам трудно жить. Ради Бога, не отнимайте у нас последнего средства к существованию, разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну, хотя бы так, шепотом: «Нам трудно жить». Товарищи, я прошу вас от имени миллиона людей: дайте нам права на шепот. Вы за стройкою даже его не услышите. Уверяю вас» (Н.Р.Эрдман «Самоубийца»). О таком накале социального чувства не могут и мечтать нынешние флибустьеры острословия, но не остроумия, - но зато они получают награды, тогда как сатирики булгаковского времени получали тюремные сроки или публичные порицания).

Стилистически-лингвистический анализ показывает себя самым слабым местом в современном булгаковедении, а внедрение юмористического (сатирического) стиля в напряжённо-страдальческую ткань русской формации демонологии является едва не самым большим открытием М.А.Булгакова. Биографам Булгакова следовало бы посоветовать, на каждом шагу подчёркивать предрасположенность Булгакова к смеху, юмору, мистификациям, - это индивидуальное врождённое качество писателя. Борис Мягков в замечательной «Биографии М.А.Булгакова» отмечает: «Известный русский писатель К.Г.Паустовский, учившийся в одной Киевской гимназии с Булгаковым, вспоминает: «Булгаков был переполнен шутками, выдумками, мистификациями. Все это шло свободно, легко, возникало по любому поводу. В этом были удивительная щедрость, сила воображения, талант импровизатора… Существовал мир, и в этом мире существовало как одно из его звеньев – его творческое юношеское воображение». Такому поведению Михаила Булгакова способствовала и непринужденная семейная атмосфера, о которой вспоминала его сестра, Надежда: «…основным методом воспитания детей… была шутка, ласка и доброжелательность… это то, что выковало наши характеры… У нас в доме все время звучал смех… Это был лейтмотив нашей жизни».

Именно этот стиль был принят Булгаковым для изображения пакостей, безобразий и историй разухабистой свиты Воланда: жизнерадостного кота Бегемота, обладающего великим талантом валять дурака; пустобрёха и балагура Коровьева-Фагота; мрачного и замкнутого Азазелло; змеепрекрасной искусительницы Геллы. Ибо этот стиль, как ничто другое, свидетельствует, что все невероятно-неестественные похождения этой компании вовсе не есть плод произвольной фантазии, а имеют под собой вполне реальную основу. О такой действительной предпосылке житейских парадоксов советской жизни говорит великий Ф.И.Шаляпин: «Большевистская практика оказалась ещё страшнее большевистских теорий. И самая страшная, может быть, черта режима была та, что в большевизм влилось целиком всё жуткое российское мещанство с его нетерпимой узостью и тупой самоуверенностью. И не только мещанство, а вообще весь русский быт во всём, что в нём накопилось отрицательного. Пришёл чеховский унтер Пришибеев с заметками о том, кто как живёт, и пришёл Федька-каторжник Достоевского со своим ножом. Кажется, это был генеральный смотр всем персонажам всей обличительной и сатирической русской литературы от Фонвизина до Зощенко. Все пришли и добром своим поклонились Владимиру Ильичу Ленину…» (Ф.И.Шаляпин «Маска и душа», 2005, с.271).

В романе «Мастер и Маргарита» «генеральный смотр» был произведен на «великом балу полнолуния»: Воланд продемонстрировал перед Маргаритой весь ассортимент человеческих пороков и подлостей, которые, однако, были оставлены в прошлом, и такой вывод предназначается для Маргариты в качестве урока из этого мультфильма человеческих уродств. Но почему на роль королевы была избрана Маргарита (объяснение о королевской крови, - не более, чем художественная вольность), и для чего ей был предназначен урок-назидание, что человеческое зло должно остаться в прошлом? Если признать М.А.Булгакова продолжателем традиций русской классической, дореволюционной, культуры, - а это суть аксиома непреложной истины, и оно образует одну из граней мистерии Булгакова (ренессанс Булгакова), - то совершенно спонтанно Воланд становится элементом русской, но никак не европейской, формации демонологии, выходцем из демонического гнезда Лермонтова, Врубеля и Шаляпина. И в этом контексте даётся ответ на вопрос, содержащийся в эпиграфе романа: «…так кто ж ты, наконец?» - Воланд! Также самопроизвольно Маргарита находит свой прообраз не в гётевской Гретхен, а в грузинской княжне Тамаре. Здесь Маргарита приобретает небесные черты любви, и, как жрица любви, обязана быть очищена от всякой скверны. А потому все воландовские пакостники на балу полнолуния превращаются вдруг в галантных кавалеров королевы. И даже более того, В сцене спальни Воланда после бала вся команда Воланда становится единой артелью по производству жизненных благ для Мастера и Маргариты (прописка, паспорт) А свирепый Азазелло, перед этим вдоволь натешившись над администратором Варьете Варенухой, расщедрился до того, что отпустил его восвояси под честное слово.

В этих, как бы контурных штрихах, проступает новаторство Булгакова, с каким он вошёл в концепцию русской формации демонологии: по ходу развития сюжета Воланд всё больше теряет субъективные черты отдельной персоны, а приобретает облик идеологии или учения, то есть коллективного свойства, в котором нуждается каждый индивид, и которое называется духовностью. Духовность Воланда – вот новое слово Булгакова.

Воланд говорит Маргарите: «…никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас». Это credoБулгаков, исходя из обстоятельств своей жизни, предусматривает для себя лично, и, как указ, он воспринимает его из уст Воланда, ибо духовность Воланда гарантирует его истинность. Идеология (духовность) Воланда решает жизнеполагающие атрибуты и среди них выставляет в качестве важнейшего – любовь, а управительницей удостоверена Маргарита, унаследовавшая Божественную стать Тамары.

Мастер, извлечённый Воландом из больничного небытия, оказался надломленным, падшим духом, и полностью разочарованным: «У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, - говорит он Воланду, - ничто меня вокруг не интересует, кроме неё, - он опять положил руки на голову Маргариты, - меня сломали, мне скучно и я хочу в подвал». Воланд задал вопрос, в котором слышались не вопрошающие, а негодующие интонации, и сквозил указующий перст: «Итак, человек, сочинивший историю Понтия Пилата, уходит в подвал, в намерении расположиться там у лампы и нищенствовать?» Это обстоятельство и дало возможность Маргарите исцелить Мастера.

Прелесть сложной, изломанной экспозиции повествования романа Булгакова усугубляется таинственностью фрагмента, который фактически означает прощание Воланда и его команды с Москвой (глава 29):

«Воланд заговорил: - Какой интересный город, не правда ли?

Азазелло шевельнулся и ответил почтительно: - Мессир, мне больше нравится Рим!

- Да, это дело вкуса, - ответил Воланд»

На этом диалог оборвался, не раскрыв потаённого смысла сцены. Воистину arsestcelareartem(главное в искусстве – скрывать искусство). И следующий сюжетный шаг в этой сцене лишь усиливает восхищение перед этой способностью автора, но не даёт понимания: явился Левий Матвей с посланием от Иешуа Га-Ноцри. « - Он прочитал сочинение Мастера, - заговорил Левий Матвей, - и просит тебя, чтобы ты взял с собою мастера и наградил его покоем. Неужели это трудно тебе сделать, Дух зла? – Мне ничего не трудно сделать, - ответил Воланд, - и тебе это хорошо известно. – Он помолчал и добавил: - А что же вы не берёте его к себе, в свет?

Читайте так же:  Адвокат по гражданским делам барнаул

- Он не заслужил света, он заслужил покой, - печальным голосом проговорил Левий.

- Передай, что будет сделано, - ответил Воланд и прибавил, причём глаз его вспыхнул: - И покинь меня немедленно.

- Он просит, чтобы ту, которая любила и страдала из-за него, вы взяли бы тоже, - в первый раз молящее обратился Левий к Воланду.

-Без тебя бы мы не догадались об этом. Уходи»

Итак, не понимая динамического смысла разворачивающихся событий и причины их последовательности, мы не понимаем и внутреннего содержания: что есть свет и что есть покой. О «свете» и «покое» А.Зеркалов говорит в теории демонологии:«Покой», как и «свет», загробная награда, но принадлежит она не булгаковскому Христу, а булгаковскому сатане; потому Левий и печален. Далее, в главе «Прощение и вечный приют», это место изображается прекрасным и блаженным — для Мастера и Маргариты. С другой стороны, предполагая, что Мастер все-таки наказан, мы не совершили ошибки: сказано — «не заслужил»… Все же «свет», принадлежащий Иешуа Га-Ноцри, интуитивно кажется высшей наградой, абсолютным блаженством». Похоже, что «покой» расценивается А.Зеркаловым как наказание, и тут же учёный автор определяет вину Мастера: «Уничтожение правдивого и свободного слова – вот вина Мастера».

А между тем понимание смысла «покоя» совсем не сложно, и оно определяется однозначно: в этимологическом отношении – это мир, отдых, безмятежность, отсутствие возмущения, тревоги. Покой – это высшая мера неизменяемости, - отсюда возглас «со святыми упокой!» и корень слова «покойник». В Словаре Даля сказано: «Покой духа, души, может быть двоякий: покой ума, где мышленью дан роздых, оно не напрягается, а носится по воле; и покой сердца, воли, совести, затишье нравственное, невозмущённый страстями быт». Итак, в максимально обобщённом и предельно отвлечённом виде «покой» есть иносказание вечности. Следовательно, Иешуа Га-Ноцри обратился с ходатайством к Воланду взять subspecialaeternitatis(под знак вечности) произведение Мастера и Маргариты.

С.В.Ручко, один из редких современных аналитиков, отважившихся подойти к роману «Мастер и Маргарита» с философским жалом, написал по этому поводу: «И этот покой, по мнению Булгакова, может наступить только вдали от мира, вдали от людей, может быть и не в этой жизни, а в другой реальности, в вечности: Вечный Покой (выделено мною –Г.Г.) вполне логичная форма представлений о рае – не правда ли? Дьявол уносит Мастера и Маргариту в эфиры вечного покоя, на чём роман и заканчивается». В своём труде, о котором речь пойдёт в дальнейшем, С.В.Ручко обещал раскрыть и расшифровать иррационально-мистическую часть романа, но в данном случае неожиданно ударился в мистический транс и вспомнил износившийся от множества употреблений расхожий образ рая. Тогда как имеется идеально очищенный, рационально непротиворечивый и мистически свободный лик будущего – ноосфера.

Но каковы критерии вечности несут с собой Мастер и Маргарита? Здесь уже гадать не приходится: Маргарита олицетворяет вечную любовь, а Мастер посвящается в рыцари истины. Синтез этих величайших констант вечности – любви и истины – составляет идейный замысел романа М.А.Булгакова. Однако в таком виде идейный замысел выглядит голословным и не более, чем назидательной директивой, - удел проповеди средней руки. Булгаков предпринимает гениальнейший ход: за нравственными доказательствами своего идейного замысла, а другими словами, за свидетельствами вечности, автор обращается к прошлому: Воланд и его команда во главе с Мастером и Маргаритой отправляются к Понтию Пилату. Этот логически и композиционно не обоснованный акт по своему внутреннему напряжению является кульминацией идейного замысла романа.

Перед этой поездкой в романе была осуществлена ещё одна поражающая инкарнация. После разговора с Левием Матвеем Воланд подозвал Азазелло и приказал: «Лети к ним и всё устрой». Следовало Мастера и Маргариту привести в новое состояние «под знак вечности» и обеспечить новое качество духа, пригодное для визита к Понтию Пилату. Азазелло отравил Мастера и Маргариту, а затем воскресил их. Я сильно подозреваю, что в этой процедуре Булгаков утратил чувство меры: в романе столько сцен с превращениями, перевоплощениями и преобразованиями, что эта утратила эффект новизны, и от неё веет надуманностью и фальшью, ибо она вовсе не была необходима. Мастер и Маргарита ещё до этого самостоятельно переродились. Маргарита у Булгакова беснуется: «Как я счастлива, как я счастлива, как я счастлива, что вступила с ним в сделку! О дьявол, дьявол! Придётся вам, мой милый, жить с ведьмой. – После этого она кинулась к мастеру, обхватила его шею и стала его целовать в губы, в нос, в щёки. Вихры неприглашенных чёрных волос прыгали на мастере, и щёки и лоб его разгорелись под поцелуями.

- А ты действительно стала похожей на ведьму.

- А я этого и не отрицаю, - ответила Маргарита, - Я ведьма и очень этим довольна!»

Итак, Маргарита стала членом команды Воланда – ведьмой, и ей не было нужды преобразовываться. А Мастер был исцелён под влиянием чар Маргариты, и она – царица любви, стала рядом с Мастером, рыцарем истины. Обновились и все прочие члены команды Воланда: вместо прежних карикатурно-уродливых морд, в этой дикой скачке на чёрных конях принимали участие настоящие рыцари.

«Вряд ли теперь узнали бы Коровьева-Фагота, самозваного переводчика при таинственном и не нуждающемся ни в каких переводах консультанте, в том, кто теперь летел непосредственно рядом с Воландом по правую руку подруги мастера. На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробьёвы горы под именем Коровьева-Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, тёмно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом. Он упёрся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землею под собою, он думал о чём-то своём, летя рядом с Воландом… Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и расшвыряла её клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно, подставив своё молодое лицо под свет, льющийся от луны. Сбоку всех летел, блистая сталью доспехов, Азазелло. Луна изменила и его лицо. Исчез бесследно нелепый безобразный клык, и кривоглазие оказалось фальшивым. Оба глаза Азазелло были одинаковые, пустые и чёрные, а лицо белое и холодное. Теперь Азазелло летел в своём настоящем виде, как демон безводной пустыни, демон – убийца».

В романе нет вопроса и нет ответа – зачем нужна эта поездка, исполненная в лучших традициях воландовских спектаклей: ночью, бешеная скачка на чёрных конях, развивающиеся плащи. Семантическая часть этой акции настолько глубоко погружена в эзотерический туман, тайну, что многие аналитики теряют сцену в исследовательском обзоре. Но такое легкомыслие недопустимо, ибо здесь важен наиболее очевидный факт: стремительный переход (лучше сказать, перелёт) от современного московского быта (Воланд даже дал время Мастеру попрощаться с Москвой) к миру прошлого, миру Понтия Пилата и Иисуса Христоса. Этот перелёт стартовал под «трубный страшный голос Воланда: Пора!!»

Явный намёк на некую тайную цель, преследуемую визитом Воландового воинства к Понтию Пилату, а также наличия скрытого смысла в возгласе «Пора!», заставляет подозревать, что кодируемая при этом сцена выходит за рамки рядовой и имеет отношение к идейному замыслу романа. И это подозрение усугубляется и перерастает в убеждение благодаря тому, что оба мира – прошлый и настоящий – Булгаков излагает на разных языках. Два мира у Булгакова – это две разные лингвистические структуры. При описании мира Ершалаима отсутствует саркастическая тональность и сатирические интонации, принятые в московском бытописании. Здесь язык повествования эпически-полный, сочный, и от него веет сдержанной, немного тревожной силой. Диалоги и монологи законченные, чётко выраженные, практически без междометий, хотя и лаконичные. Бытописание поражает тонкостью наблюдения и знанием деталей местного обихода. Пейзажи обрисованы на уровне лучших образцов описательного мастерства, с почти графической выразительностью. Вот один из лучших пейзажей, достойных анналов русской классической литературы:

«Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней, опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над гипподромом, Хасмонейский дворец с бойницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды… Пропал Ершалаим – великий город, как будто не существовал на свете. Всё пожрала тьма, напугавшая всё живое в Ершалаиме и его окрестностях. Страшную тучу принесло со стороны моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца нисана».

Если для раскрытия особенностей древнего мира Булгаков использовал самостоятельное изобразительное средство (отдельный язык), то для понимания цели Воландового визита необходимо знание самостоятельных характеров действующих лиц в этом мире, и, прежде всего, Понтия Пилата. Как художественный образ Понтий Пилат является самым сложным в романе «Мастер и Маргарита», а, может быть, самым сложным как исторический персонаж в мировой истории. Обычно в аналитической литературе изучение Понтия Пилата сопровождается и зиждется на выделении каких-либо отдельных негативных качеств прокуратора – корыстолюбия, жестокосердия, несправедливости, трусости, и через эти свойства выявляется его отношение к Христу. Но это глубокое заблуждение: обладай Понтий Пилат только этими, обычными для римских военноначальников, чертами, он не смог бы играть столь заметную роль в таком эпохальном явлении, как распятие Христа.

Напротив, Понтий Пилат был цельной, властной и необычайно волевой натурой, признающей только власть силы и силу власти, и поклоняющейся только одному богу – цезарю. Он относится к той формации римлян, о которой Вергилий в упоении писал:

(Вергилий «Энеида», перевод А.В.Артюшкова)

Понятно, что столь спесиво верховная особа не может снизойти до какого-то оборванного проповедника, каким предстаёт на страницах «Мастера и Маргариты» Иешуа Га-Ноцри (Имя Иисуса Христоса в Талмуде). С момента своего появления в резиденции Понтия Пилата Га-Ноцри ощутил на себе всю тяжесть чванства римского сановника. Для прокуратора обращение «добрый человек» звучит как оскорбление и он говорит Иешуа: «Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, - и так же монотонно прибавил: - Кентуриона Крысобоя ко мне… Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни; - Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить».

Павел Оринянский. Илл. к роману "Мастер и Маргарита". 2000.

И, тем не менее, прокуратор продолжает говорить с Иешуа, хотя у него в голове кружится мысль, «…что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: «Повесить его». Прокуратор производит допрос бродячего проповедника, и даже не допрос, а расспрос, - и это было настолько необычно, что секретарь, записывающий допросы прокуратора, несколько раз в смятении и растерянности переставал записывать. Так что же привлекло внимание всесильного прокуратора к беспомощному проповеднику, с подобными которому в прошлые разы он расправлялся одном движением пера? В Писании, если последнее принять в качестве достоверного исторического источника, также нет объяснения этому, хотя сам факт контакта прокуратора Понтия Пилата с еврейским проповедником подтверждается. Диалог Пилата с Иешуа знаменателен не только тем, что противоречит иерархическому протоколу, но и тем, что его инициатором являлся Понтий Пилат. Но если у Пилата не было личных мотивов общаться с Иешуа, то тут следует искать политические мотивы, - и здесь может оказать помощь Святое Писание.

Еврейский Синедрион – высший управляющий орган еврейской общины, расположенной в Ершалаиме, в период прокураторства Понтия Пилата оказался в весьма сложном политическом положении: ему пришлось вести борьбу на два фронта, - с одной стороны, на него оказывала жесткое давление римская власть, а с другой стороны, внутри еврейской общины поднималось мощное противодействие в лице бродячего проповедника Иисуса Христоса. Против Синедриона, верхушка которого состояла из секты фарисеев, Иисус Христос выступил с такой мощной инвективой, какой никогда ещё не было («Горе вам, книжники и фарисеи…», Мат. 23:13-36). Как сказано в Синедрионе «С этого дня положили убить его» (Иоанн.11:53). Стражи Синедриона арестовали Иисуса в Гефсиманском саду и передали в руки римского прокуратора.

Расправа с Иисусом руками Пилата сулила Синедриону немало политических дивидендов: избавление от своего первого противника Иисуса и удар по авторитету римской власти, казнившей столь популярного среди рядовых сынов Израиля проповедника. Передача Иисуса в руки римской администрации сопровождалось таким определением, что смертельный исход был неизбежен, - как сказано: «мы нашли, что Он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю, называя Себя Христом Царём» (Лук. 23:2). Навет и клевета были в числе ходовых свойств политической борьбы Синедриона, и в данном случае казались действенными средствами в беспроигрышной комбинации.

Наивный еврейский Синедрион, кичащейся своей мудростью! Он вздумал одолеть такого тяжеловеса римской дипломатии, как Понтий Пилат. Пилат проник в замысел Синедриона и нанёс ответный удар. Вместе с Иисусом на смерть был осуждён убийца Вар-равван (по М.А.Булгакову) и прокуратор имел право на праздник Пасхи даровать одному свободу, но не стал этого делать самолично, а предложил Синедриону и иудеям самим произвести выбор. И этот выбор оказался для Синедриона бескомпромиссным до жестокости, и только в разрезе еврейской духовной доктрины видна губительная сила расчёта коварного Пилата: Синедрион, поставленный охранять устои Торы, где нет места смерти и крови, должен выбирать между невиновным Иисусом – главным духовным противником Синедриона и профессиональным убийцей Вар-равваном. Синедрион сделал выбор в пользу убийцы и тем самым продемонстрировал духовную деградацию еврейского фарисейского духовенства. Фарисейская верхушка, занимающая и по сегодняшний день господствующее положение в сакральных кругах Израиля, отдав в руки смерти самого почитаемого человека на земле, своего сына, обрекла еврейский народ на всеобщее презрение, и дала повод для всех нечистых сил планеты регулярно подниматься на борьбу с евреями.

По ходу этой политической интриги Понтий Пилат имел возможность лично ознакомиться с Иисусом Христом, - и результат был оглушительным: Пилат в восторге провозгласил: се человек! И с тех пор пилатовская печать EcceHomo(се человек) стала библейским мерилом подлинного человека. Святое Писание не указывает точной причины столь поразительного воздействия учения бродячего проповедника на прожженного римского деятеля, да, видимо, здесь не может быть рациональной причины, но необходимо должна быть мистическая причина. В своей демонологии А.Зеркалов приводит в качестве объяснения слова Эдуарда Мейера: «В этом сказывается могучее значение его личности. То впечатление, которое Иисус оставил в простых людях, его сопровождающих, не давало им покоя, пока они, для выражения того непостижимого, что они пережили, не нашли, как они полагали, искупительных слов. Это и обеспечило им мировой успех» (Э.Мейер «Иисус из Назарета», 1923, перевод С.А.Жебелева). Этот вывод подхватывает А.Зеркалов, и, невзирая на путаные посылки, всё же прав в конечном выводе: «Могучее значение личности» — вот в чем соль, эти три слова мог написать на своем знамени Булгаков! …Если организация, созданная Иисусом, не совершила главного дела, не подхватила и не понесла идей Христа, а вся заслуга принадлежит его личным качествам, то долой апостолов, долой восторженные толпы, кричащие «осанна!». Они не нужны, ибо только заслоняют — в литературе — «могучее значение личности» Таким образом, нельзя считать Булгакова — и Мастера, и Воланда соответственно — недобросовестными историками: их рассказ опирается на авторитет Эд. Мейера. И «теология» Булгакова опирается на него же».

Святое Писание полно излагает один из самых драматичных эпизодов библейской истории: «Пилат же, созвав первосвященников и начальников и народ; и, вот я при вас исследовал и не нашёл Человека Сего виновным ни в чём том, в чём вы обвиняете Его; и Ирод также: ибо я посылал Его к нему, и ничего не найдено в Нём достойного смерти; Итак, наказав Его, отпущу. А ему и нужно было для праздника отпустить им одного узника. Но весь народ стал кричать: смерть Ему! А отпусти нам Варавву. Варавва был посажен в темницу за произведенное в городе возмущение и убийство. Пилат снова возвысил голос, желал отпустить Иисуса. Но они кричали: распни, распни Его! Он в третий раз сказал им: какое же зло сделал Он? Я ничего достойного смерти не нашёл в Нём; итак, наказав Его, отпущу. Но они продолжали с великим криком требовать, чтобы он был распят, и превозмог крик их и первосвященников. И Пилат решил быть по прошению их…» (Лук. 23:13-24).

Итак, евангельское описание не показывает Понтия Пилата убийцей Иисуса Христоса, а даже подчёркивает его неоднократные попытки спасти Иисуса. Единственное, в чём Пилат может упрекнуть себя, так в попустительстве кровожадным порывам толпы, что спошествовало намерениям еврейского Синедриона. Так что реплика А.Зеркалова, «что Пилат убил Иешуа, спасая свою жизнь», не соответствует евангельской действительности. Евангельский же штрих о том, что Иисус оказал определённое воздействие на Понтия Пилата, перекочевал в булгаковскую драматургию и стал действующей пружиной творческой интриги Булгакова. В своей литературной передаче евангельских событий Булгаков не меняет основной исторической канвы, но изменяет психологическую структуру действующих лиц и динамику их взаимодействия. Изменён характер Понтия Пилата, а точнее, оживлён и житейски разнообразен. Сухому евангелическому лику Понтия Пилата придан облик вспыльчивой, противоречивой особы, скорой на гнев и милость, но отходчивой и иногда порицающей себя за несдержанность. Вот, беседуя, - именно, дружески беседуя с проповедником, - «…в светлой теперь и лёгкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нём не нашёл. В частности не нашёл ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает».

Но вот Иешуа излагает своё учение о власти: «…что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой либо иной власти. Человек перейдёт в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть». Булгаков замечает: «Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор». Но кому предназначался этот «взор» - арестанту или самому Пилату – неизвестно. Пилат вдруг вернулся на свою прежнюю стезю – идеолога откровенного этатизма: «- На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! – сорванный и больной голос Пилата разросся. Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой. – И не тебе, безумный преступник рассуждать о ней!»

Так в большой, тяжёлой и надломленной душе Пилата прошлое, потеснённое непонятным очарованием слов проповедника, возвращалось в виде таких привычных формах насилия и непримиримости. И беседу с проповедником Пилат снова переводит в допрос: «Итак, Марк Крысобой, холодный и убеждённый палач, люди, которые, как я вижу, - прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа – тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырёх солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда – все они добрые люди?

- Оно никогда не настанет! – вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся… Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил в Иешуа воспалённые, в красных жилках белки глаз и сказал: «Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твоё место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесёшь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись.

- Молчать, - вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон, - ко мне! – крикнул Пилат. И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом».

Так в булгаковской трагедии в противовес евангельскому первоисточнику Понтий Пилат оказался убийцей Иешуа Га-Ноцри (Иисуса Христоса). И, надо сказать, что такой вывод вполне оправдан с логической стороны, - настолько большая разница между мыслями Иешуа, реформатора, новатора, и воззрениями Понтия Пилата, глашатая римского монументализма. Но жизнь далеко не всегда следует логическим рецептам, и Булгаков блестяще продемонстрировал это на примере дальнейшей судьбы Пилата. Обычно во всех исторических хрониках имя Понтия Пилата исчезает после распятия Иисуса, но в булгаковской эпопее история Понтия Пилата только с этого момента разворачивается в духовной плоскости, показательной для исторического времени той эпохи. Однако в демонологии А.Зеркалова историческая роль Понтия Пилата не просматривается вовсе, и фигура прокуратора окутана в теории А.Зеркалова большим количеством вопрошаний, ни на одно из которых автор ухитрился не дать ответа. А.Зеркалов высказывается: «Тем удивительней выглядит этот узел ассоциаций, взятый вместе. Почему связка с «Геологическим переворотом» дается через Пилата? Почему Булгаков заставил его, «очень умного человека», наделенного пророческим даром, с яростью отрицать «царство истины»? …Непонятно прежде всего то, что в горестную минуту прощания Пилат сам заговаривает о «царстве». Почему он это делает? Игемон — несомненный эгоцентрист, испытывающий в момент действия глубокое горе: он посылает на смерть первого в его жизни человека, который смог пробить скорлупу его одиночества. И вдруг этот чиновник, функционер, профессиональный военный принимается расспрашивать свою жертву об ее философских воззрениях! И, только утолив любознательность и дав волю полемическому гневу, задает естественные вопросы о вере в богов, о жене — тоскуя и «не понимая, что с ним происходит»

Читайте так же:  Квитанция на оплату госпошлина за регистрацию ооо

Попытка разобраться с помощью Ф.М.Достоевского только запутывает суть дела, приведя к фантастическому конечному итогу, что Воланд и Пилат «ассоциируются с евангельским Иисусом»: «И все это, как к вершине треугольника, сходится к одному из самых ядовитых, беспощадных, пророческих обличений социал-атеизма в творчестве Достоевского! Отсылка, невероятно усиливающая все акценты; Пилат, «свирепое чудовище», властитель-трус, становится одновременно мудрецом, с пронзительной ясностью понимающим социальное бытие. Он мыслит одинаково с Воландом — не случайно, по-видимому, оба они ассоциируются с евангельским Иисусом».

Конфликт Пилата с еврейским Синедрионом свёл его с Иешуа Га-Ноцри и бродячий проповедник тронул его чем-то глубоким и волнующим, - и, может быть, оттого, что Пилат не мог понять, чем его, сатрапа, не терпящего возражения, тревожит этот уличный мыслитель, - не тем же, что отрицал старые, понятные вещи, - это было бы глупо, - он отправил его, поддавшись вспышке гнева, на крест? Пилат не только не чувствовал удовлетворения, но даже рядового покоя он был лишён, и ощущал в себе нарастающее чувство вины, - «непонятная тоска пронизала всё его существо».. Булгаков не оканчивает историю или трагедию Понтия Пилата традиционно актом распятия Иисуса Христоса, а начинаёт её с этого обстоятельства, явно давая понять, что роль Пилата в общей структуре идейного замысла романа далеко не ординарна.

В литературной критике вторая глава «Понтий Пилат» единодушно называется жемчужиной романа «Мастер и Маргарита», но немногие готовы признать, что quintaessentia(основная сущность) главы содержится в диспуте Понтия Пилата с первосвященником Каифой, ибо не все улавливают здесь нетрадиционное поведение Понтия Пилата – новаторство М.А.Булгакова. Формально поводом диспута Булгаков делает попытку Пилата, адекватную евангельской, спасти Иешуа, но в глубинной основе этот конфликт приобретает историко-философский смысл. Поэтому я не могу ограничиться отдельными выдержками и цитатами, а следует показать целиком всю сцену.

В романе Понтий Пилат начинает диалог с первосвященником Каифой: «Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-равван и Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи. Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри? Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил: - Синедрион просит отпустить Вар-раввана.

Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит первосвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его изумление. Пилат это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвященнику с изумлением.

- Признаюсь, этот ответ меня удивил, - мягко заговорил прокуратор, - боюсь, нет ли здесь недоразумения. Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована. В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-равван гораздо опаснее, нежели Га-Ноцри. В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак? Каифа прямо в глаза посмотрел Пилату и сказал тихим, но твердым голосом, что Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-раввана.

- Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повторил в третий раз.- И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем Вар-раввана, - тихо сказал Каифа.

Всё было кончено, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Пилата. Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал. Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: «Бессмертие… пришло бессмертие…» Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке

- Хорошо, - сказал Пилат, - да будет так.

Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия».

Перед ним был враг, хотя в борьбе с врагами прошла вся жизнь римского военноначальника Понтия

Пилата, и, по существу, враги для него были благом, и в этой борьбе находилось место для справедливых поступков и благородных жестов. Но теперь враг был особый – еврейский Синедрион, пропитанный идеологией фарисейства («фарисей» происходит от древнееврейского слова «отделившийся», «перекрашенный»), которое воспринимается как синоним лицемерия, двурушничества; еврейский царь Яннай говорил: «Бойтесь только одного – перекрашенных». Первосвященник Каифа, с которым имел дело Пилат, как исторический персонаж, не относился к касте фарисеев, а был саддукеем, но руководимый им Синедрион осуществлял политику исключительно фарисейского толка. Для Каифы не существует понятий справедливости и благородства, человеческая кровь и человеческая жизнь ничего для него не значит на фоне властно-политических и узко религиозных амбиций, и Каифа, не задумываясь, предпочёл профессионального убийцу невинному проповеднику. Самое жуткое, о чём предупреждал царь Яннай состоит в том, что фарисейское лицемерие прикрывается еврейской религией (учением Торы), которая из всех религий мира открыто провозгласила человеческую кровь и человеческую жизнь высочайшими ценностями.

И гнев Понтия Пилата был особенный. Как римский сановник Пилат всегда выступал демоном зла, творящим во славу цезаря и Рима, но теперь демонические тенденции приобрели иной характер, и зло, которое Пилат только и умел творить, направлено на уничтожение другого зла. Здесь, наконец-то, стали проступать контуры композиционной стройности: в Москве Воланд со своей командой крушил скверну коммунистического атеизма, отстаивая право Иисуса Христа на существование, а в Ершалаиме Понтий Пилат сражается с фарисейским Синедрионом за право на жизнь Иешуа Га-Ноцри.

М.А.Булгаков продолжает повествование:- «Тесно мне, - вымолвил Пилат, - тесно мне! Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на песок.- Сегодня душно, где-то идет гроза, - отозвался Каифа, не сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят. «О, какой страшный месяц нисан в этом году!» - Нет, - сказал Пилат, - это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа, - и, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: - Побереги себя, первосвященник.

Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на своем лице удивление. - Что слышу я, прокуратор? - гордо и спокойно ответил Каифа, - ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон? Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и, оскалившись, изобразил улыбку. - Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его… из города Кириафа. Кстати, ты знаешь такого, первосвященник? Да… если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, - и Пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, - это я тебе говорю - Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье!

- Знаю, знаю! - бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: - Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!

- О нет! - воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось все легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. - Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью!»

В своем неистовом гневе Понтий Пилат прорицал Апокалипсис, то есть всеобщее крушение, и оно наступило через 37 лет, когда рухнул Ершалаим, или настал крах Второго Храма. Распятие Христа (33 г. н.э.) и крушение ершалаимского храма (70 г. н.э.) есть подлинные исторические события, и между ними никто из историков и философов не усматривал причинно-следственную связь. И только писатель Булгаков совершил блестящее историческое открытие: вывел непосредственное следование крушения Второго Храма из распятия Христа. В крупнейший раздел исторической периодизации современной цивилизации, который интуитивно обозначается через жизнь Христоса – до рождения Христа (или аббревиатура до н.э.) и после рождения Христа (или аббревиатура после н.э.) Булгаков ввёл историческое содержание и конкретное наполнение – распятие Иисуса и крах Второго Храма (Великая Еврейская Схизма, см. мой трактат «Эпизоды небесной истории…»). И Понтий Пилат выступает у него в романе действующим лицом этого хронона.

Когда в романе Понтий Пилат совершил ритуальное публичное торжество – объявление на площади о казни осуждённых и помиловании Вар-раввана, - он уже не был хозяином этой площади, этой толпы, этого ненавистного Ершалаима, - он презирал всё это и не хотел видеть осуждённых, ибо они напоминали ему о прошлом, а он с нетерпением рвался к тому, что должно свершиться в близком будущем. После диспута с Каифой у него было свидание в тёмной комнате с человеком, лицо которого наполовину было закрыто капюшоном: «Свидание это было чрезвычайно кратко. Прокуратор тихо сказал человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Пилат через колоннаду прошёл в сад».

Этот важный психологический момент был упущен в демонологии А.Зеркалова, который говорит: «Самоосуждение Пилата заметно в сцене на помосте, где он боится взглянуть на осуждённых по закону. Его вина совпадает с виною Берлиоза: оба рабски подчиняются государственному стандарту поведения». Ни в коем случае Пилат не может быть уподоблен Берлиозу, - они вообще несопоставимы, как фрагменты противоположных реальностей.

Пилат был поражён предсмертной фразой Иешуа Га-Ноцри, что в числе человеческих пророков главным он считает трусость. И про себя он молил, чтобы у него хватило решительности довести до конца задуманное, а задумал он осуществить возмездие Иуде из Кириафа за предательство Иешуа, и это действие должно быть исполнено как удар по дому Каифы. Так пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат стал демоном-воителем, и совершил акт Воланда, а потому Воланд со своим воинством появился у Пилата.

И, тем не менее, страдания не покидают прокуратора, и вообще душевные муки стали уделом его самочувствия в том новом состоянии, что наступило у Пилата после казни Иешуа. Булгаков описывает в главе 26: «За сегодняшний день уже второй раз на него пала тоска. Потирая висок, в котором от адской утренней боли осталось только тупое, немного ноющее воспоминание, прокуратор всё силился понять, в чём причина его душевных мучений. И быстро он понял это, но постарался обмануть себя. Ему ясно было, что сегодня днём он что-то безвозвратно упустил, и теперь он упущенное хочет исправить какими-то мелкими и ничтожными, а главное, запоздавшими действиями. Обман же самого себя заключался в том, что прокуратор старался внушить себе, что действия эти, теперешние, вечерние, не менее важны, чем утренний приговор. Но это очень плохо удавалось прокуратору». Только трогательная дружба пса Банги приносила облегчение прокуратору, да ещё путешествие во сне по лунной дорожке.

В изображении этого виртуального действия сказался весь талант писателя, как блистательного психолога: «И лишь только прокуратор потерял связь с тем, что было вокруг него в действительности, он немедленно тронулся по светящейся дороге и пошёл по ней вверх прямо к луне. Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того всё сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. Он шёл в сопровождении Банги, а рядом с ним шёл бродячий философ. Они спорили о чём-то очень сложном и важном, причём ни один из них не мог победить другого. Они ни в чём не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь казалась чистейшим недоразумением – ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шёл рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было! Вот в чём прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны»

И в своих рассуждениях они невольно возвращались к теме, которая утром послужила причиной смертного приговора Иешуа. Тогда прокуратор в гневе кричал, обвиняя Га-Ноцри, но совсем другие речи изрекает Пилат на лунной полосе, уже называя Иешуа «философом»: «Но помилуйте меня, философ! Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи? – Да, да, - стонал и всхлипывал во сне Пилат. Разумеется погубит. Утром бы ещё не погубил, а теперь, ночью, взвесив всё, согласен погубить. Он пойдёт на всё, чтобы спасти от казни решительно ни в чём не виноватого безумного мечтателя и врача! – Мы теперь будем всегда вместе, - говорил ему во сне оборванный философ – бродяга, неизвестно каким образом ставший на дороге всадника с золотым копьём».

Так, с превеликим мастерством М.А.Булгаков рисует в своём романе жизнь в двух ракурсах: ночном и дневном, сновидческом и реальном, причём более притягательной и впечатляющей кажется виртуальная нереальная действительность, где автор и сохраняет свой идейный замысел. Несуществующие сновидческие диспуты Понтия Пилата с бродячим философом являются полной противоположностью его спора с еврейским первосвященником Каифой, и в этом заключается великое назидание автора, выражающего свой идейный замысел. В диалоге с Иешуа, как говорит Булгаков, «Они ни в чём не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем». Главным условием этого «несхождения» было отсутствия насилия, подавления, крови: «Казни не было! Не было! Вот в чём прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны». И эту прелесть автор вкладывает в виртуальный сновидческий образ жизни, а реальное состояние дано в споре Понтия Пилата с Каифой, где оппоненты также ни в чём не сходились друг с другом. Но здесь посылкой и результатом становится вражда и человеческая жизнь, а глашатаем выступает первосвященник Каифа. По отношению к последнему Пилат в открытую заявляет о своём решительном противостоянии, показывая себя демоном-воителем воландовского типа, и тем самым склоняется к позиции идеологического врага Каифы – Иисуса Христа. В таком контексте оказался важным фрагмент, который как бы незаметно проходит в сюжете романа: интерес Пилата к пергаментам с записанными словами Иешуа Га-Ноцри (сцена с Левим Матвеем из главы 26).

Булгаков говорит: «Гримасничая от напряжения, Пилат щурился, читал: «Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…». Трудно назвать Понтия Пилата учеником Га-Ноцри, даже опираясь на этот, по-другому не объяснимый, интерес к словам Иешуа, да Булгакову, как автору романа, этого и не нужно, - в его творческий замысел входило показать мощь и безупречную ценность учения Иисуса Христа, которое смогло преодолеть сопротивление такой цельной, волевой и исключительно целенаправленной натуры, как пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Необходимо повторить, что Пилат в своём первосозданном виде являлся Сатаной со всеми параметрическими вредоносными тенденциями и зломанией, но под влиянием слов только, но не всего учения, Иешуа превратился в качественно другого Сатане. Данное обстоятельство чрезвычайно важно не только для образа Понтия Пилата, но и для всего идейного наполнения романа в целом. Духовная эволюция прокуратора важна не только для его жизни, но и Понтий Пилат важен для реальной действительности духовной хартии Иешуа. В таком разрезе Понтий Пилат является предком Воланда, а русская формация демонологии (Пушкин, Лермонтов, Рубинштейн, Врубель, Шаляпин) оказывается освящённым иисусовым учением в целом, а не только словом.

Но история Понтия Пилата, рассказанная Мастером, не была доведена до своего финала, а обрывалась на самой трагической ноте: жизни Пилата в режиме бессмертия муки. Пилат был единственный на то время, кто знал, какую уникальнейшую личность планеты он, поддавшись гневу, предал смерти. Иешуа внушил ему нечто, ранее им не знаемое, - а именно: ответственность, - и в силу чего Пилат отвечает за свой тягчайший грех, и он не может избавиться от этой жгучей кары самостоятельно, - тут требуется вмешательство посторонней силы. Днём Пилат не живёт, а мучается, и только ночью в полнолуние он оживает, путешествуя по лунной дорожке с верным псом Бангой и умным философом Га-Ноцри.

Но эта пропасть между днём и ночью нереальна, химерична, - так не должно быть, - и Воланд привёз к Понтию Пилату Мастера, дабы тот завершил свой рассказ. «Ваш роман прочитали, - заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, - и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен. Так вот, мне хотелось показать вам вашего героя». А этот герой две тысячи лет сидит на этой площадке, скованный страшной мукой. Первой восстала Маргарита: «- Отпустите его, - вдруг пронзительно крикнула Маргарита так, как когда-то кричала, когда была ведьмой… Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесным горам: - Свободен! Свободен! Он ждёт тебя!» Так прокуратор Понтий Пилат был освобождён от злой муки вины и воссоединён с тем человеком, который считал всех людей добрыми.

Таков финал романа Мастера, но не романа Булгакова. Сцена свидания с Понтием Пилатом связала все сюжетные линии в один композиционный узел, где волею автора Воланд показал свой генеральный облик: СУДЬБА РОССИИ – как постоянная воительница со всякой скверной на Руси – боярской, царской, церковной, политической, коммунистической. Любовь и истина, то есть Маргарита и Мастер, - становятся ведущими инструментами Судьбы России. Из визита к Понтию Пилату Воланд, будучи Судьбой России, извлёк для этой судьбы её идеологическую сущность в лице учения Иисуса Христоса о том, что все люди добрые, а также перспективу будущего в виде восхитительной метафоры: «Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл». А будущее есть ноосфера.

Тема Tiny Framework Войти